Эдна О`Брайен - Девушка с зелеными глазами

– Ты просто вся сияешь сегодня.

Я подумала о его сладких влажных поцелуях, которыми он покрывал мои веки, и о тех словах, которые он шептал мне, когда мы были одни.

– Вы хорошо знаете итальянский? – спросил Джанни. Юджин отвернулся от меня и бросил затухающую спичку в стеклянную пепельницу – приобретение Густава. «Гиннесс – это для вас» – было написано красными буквами по золоченой поверхности пепельницы.

– Мне довелось поработать на Сицилии. Мы снимали фильм о рыбаках, и я прожил месяца два в Палермо.

– А! Что такое Сицилия? – бросил Джанни презрительно. Лицо его при этом приняло глупый задиристый вид.

«Самовлюбленный дурак», – подумала я, наблюдая, как он набивает рот колбасой. Ему полагалась колбаса, как постояльцу-мужчине. Джоанна почему-то была уверена, что ее постояльцы мужского пола должны питаться более основательно. Когда я смотрела на него, это как раз и случилось. Я уронила сигарету в глубокий вырез своего платья. Сама не пойму, как это могло произойти, но, выскользнув из моих пальцев, сигарета упала и обожгла меня. Я завопила, почувствовала боль и увидела дымок, поднимающийся к подбородку.

– Горю! Горю! – Я вскочила. Сигарета удобно устроилась как раз в середине моего бюстгальтера, причиняя мне жуткую боль.

– Майн Гот, тушите ее! – кричала Джоанна, пытаясь стащить с меня платье.

– Господи Иисусе! – захохотала Бэйба.

– Да сделайте же что-нибудь, а! – вопила Джоанна, а Юджин повернулся ко мне и расплылся в улыбке.

– Да она же нарочно устроила эту комедию, – сказала Бэйба и, схватив кувшин с молоком, опрокинула его на мое платье.

– Хороший прекрасный молоко! – запричитала Джоанна, но было поздно.

Я теперь была пропитана молоком, и сигарета, конечно, погасла.

– Простите, ради Бога, я думал, что вы шутите, – сказал Юджин.

Он старался перестать смеяться, чтобы не обидеть меня.

– Вы есть глюпый девчонки, – сказала Джоанна нам обеим.

Я помчалась переодеваться.

– Что это еще, черт возьми, за дурацкие выходки? – спросила меня Бэйба, выходя вслед за мной из столовой. – Ты самая настоящая идиотка!

– Просто задумалась, – сказала я. Я и правда задумалась о том, как бы поскорее утащить Юджина отсюда, чтобы целоваться с ним в машине.

– О чем, если не секрет, конечно?

Я не ответила. Ведь я думала о том вечере, когда он впервые поцеловал меня. Это был такой дождливый день, мы шли вдоль Лиффи к таможне в направлении города. Внезапно он спросил:

– А я целовал вас когда-нибудь?

И он поцеловал меня так, как будто мы были с ним на киноэкране. Земля у меня ушла из-под ног, и я даже не поняла, долгим или коротким был этот поцелуй. Теперь я навсегда была влюблена в эту часть Дублина. Потому что там впервые я коснулась губами сотворенного мной богоравного образа. Голубиные засидки на здании таможни были для меня прекрасными белыми цветами, лепестки которых осыпали древние камни крыльца и ступеней. Потом, когда мы сидели в машине, мы касались губами лиц друг друга, словно знакомящиеся собаки. Наши языки соприкасались, и он сказал мне:

– Распутница.

Пока я обо всем этом думала, Бэйба осматривала мое платье, чтобы понять, сколь серьезный ущерб нанесла ему сигарета. Она лежала там, серая от впитавшейся в нее жидкости, и, конечно же, платье оказалось прожженным.

– Валяй переодеваться, – бросила она.

– Пойдем со мной.

Я не хотела оставлять ее там с Юджином. Ревность разрывала мое сердце, когда я слышала, как она восклицает «совершенно верно» на все, что бы он ни сказал, и демонстрирует свои ямочки на щечках.

– Да никогда в жизни, – ответила она, поправляя сооружение из волос на своей голове, прежде чем вернуться в столовую и рассесться рядом с ним. Она повернулась ко мне спиной. Боже, до чего же глупо она выглядела в своем жакете с V-образным вырезом.

Я подкрасилась ее косметикой и пудрой и переоделась.

Когда я вернулась, Джанни сидел за старым пианино, едва касаясь его пожелтевшей клавиатуры и тихонько напевая себе под нос, не обращая внимания на голоса в комнате. Звучали негромкие аккорды. Стол отодвинули обратно к окну, и Бэйба объявила мне, что мы все собираемся попеть. Она оперлась плечом о край буфета и своим высоким детским утренним голосочком запела:

Все мечты мои напрасны —Мне ребенком вновь не стать.Не бывает никогда,Чтобы яблоки росли на иве.

Не успели мы похлопать, как она завела новую песню, которая тоже была невероятно милой и грустной. Она была об одном человеке, встретившем еще в детстве в лесу прекрасную девушку и всю жизнь потом сохранившем в памяти ее образ. Припев звучал так: «Помни меня, помни меня, помни меня до конца своих дней». К концу голос Бэйбы задрожал, словно слова песни значили для нее что-то особенное, личное.

Юджин сказал, что она пела, как жаворонок. Она слегка покраснела и засучила рукава повыше, сказав, что в комнате очень жарко. Ее обнаженные руки, покрытые легким золотистым пушком, выглядели очень соблазнительно, когда она, опустив их на буфет, промяукала о том, что вокруг так жарко. По тому, как он посмотрел на нее, я знала, что ее пение навсегда, пусть и маленьким штришком, но запечатлеется в его памяти.

Пришел Густав, и Джоанна открыла вино и подала его в рюмках для ликера, чтобы хватило на подольше. Бэйба и Джанни пели, а потом моя подруга объявила, что раз я не пою, то должна почитать что-нибудь.

– Я не умею, – сказала я.

– О, Кэт, пожалуйста!

– Ну давайте, – попросил Юджин и сам спел «Джонни, разве я знала тебя» приятным беззаботным голосом.

Единственное, что я помнила наизусть из стихов, были «Матери» Патрика Пирса. Она была совершенно не к селу ни к городу в этой маленькой душной комнате, но я декламировала:

Lord thou art hard on mothersWe suffer in their coming and their going…[1]

Бэйба хихикнула и громко сказала:

– А дальше ничего не будет насчет того, чтобы детишкам побольше карманных денег давали?

Я почувствовала себя полной идиоткой, потому что все захохотали, и хоть Юджин и сказал: «Браво, браво», – я все равно его ненавидела за то, что он смеялся вместе с ними.

Бэйба спела еще несколько песен, и Юджин даже записал слова некоторых из них на клочке бумаги, который убрал к себе в бумажник. Щеки ее раскраснелись, но не от румян, а от того, что она веселилась и чувствовала себя счастливой.

– Вам жарко, – сказал Юджин и встал около камина так, чтобы заслонить ее от жара.

«Более высокой любви не бывало между людьми», – думала я с горькой иронией, пока он стоял так, закрывая Бэйбу от жара и улыбаясь ей. Следующим в программе у нас как раз был коронный номер, дуэт Густава и Джоанны.